И тогда нас отпустят по домам

x7rhdgvnpmo

Конкурсный рассказ на тему «Время машин»

«И тогда нас отпустят по домам».

— Мы же как-никак живём во время машин. Так что я точно говорю — скоро домой поедем.
Несмотря на август, чертовски холодно и сыро. Мир вокруг серый и бесцветный, как на фотокарточке. Проклятый дождь лил, не переставая, почти всё лето и равнина, когда-то давным-давно зелёная, цветущая и возделанная руками трудолюбивых фермеров, теперь представляла собой сплошное море грязи и жёлто-бурой воды.
Мерзкая жижа заполняет бесчисленные воронки, в ней тонут распухшие тела людей и лошадиные трупы, опутанные исковерканной и порванной колючей проволокой. Где-то там, на равнине лежит мой бывший одноклассник Гюнтер — тощий интеллигентный очкарик, на котором серая форма рейхсвера висела, как на вешалке.
Он вполне мог отвертеться от призыва, но пошёл добровольцем вместе со всеми нами, не в силах остаться дома, пока мы зарабатываем медали и победным маршем рвёмся к Парижу. В те дни нас всех охватило невиданное доселе чувство патриотизма и духовного подъема. По летним зелёным улицам Берлина маршировали уходящие на фронт резервисты, рядом с которыми шли их жёны и девушки. Солдатам кричали «Ура», дарили цветы, женщины передавали им завёрнутую в платки выпечку и фрукты, а мужчины втайне от командиров подсовывали сигареты и бутылки.
Гюнтер прожил очень долго – мы с ним остались вдвоём из нашего класса. Несмотря на худобу и слабость, этот маленький мальчик в огромных сапожищах и сползавшей на глаза каске пережил то, что не выдерживали огромные мужики. Грязь, тиф, сотни артиллерийских налётов, десятки атак и ночные вылазки в окопы англичан, когда замираешь от малейшего звука и часами лежишь лицом в грязи, молясь, чтобы тебя не заметили.
Позавчерашняя атака оказалась для бедняги последней – пуля попала в лицо и опрокинула тщедушное тело в заполненную водой воронку. Всплеск – и нет больше везучего маленького Гюнтера.
Сбоку от меня, сжимая в огромной волосатой лапище губную гармошку, наигрывает простенький мотив Клаус – крестьянин из Саксонии. Ему, кажется, всё нипочём – даже то, что в окопе воды по колено, в штольнях можно утонуть, а дождь и холод деморализуют куда сильнее обстрелов. Буквально вчера мы с ним ходили в тыл. У офицеров за пару миль отсюда был птичник, в котором я заприметил упитанных кур. Едва Клаус услышал, что где-то есть живность, то начал облизываться и фантазировать вслух: мы все уже забыли, когда в последний раз ели что-то помимо брюквы. К тому же разносчиков пищи часто убивало при обстреле, либо они заходили не туда – старые заброшенные окопы и новые, обитаемые представляли собой настоящий лабиринт, в котором проще простого было потеряться. Ночью мы с Клаусом пошли на охоту, но неудачно – куры всполошились и мы едва унесли ноги от патруля.
Когда я шёл на войну, то представлял себе марш по цветущим землям Бельгии и Франции, лихие атаки, красивые смерти и ежедневный героизм, а не вшей, грязь, бурую воду, стрельбу раз в неделю и массовую бессмысленную гибель от огня артиллерии. Причём, частенько от своей – стволы старые и изношенные, поэтому снаряды попадают нам в окопы.
Тускло, сыро и тоскливо. Я смотрю остановившимся взглядом на стену окопа. Осклизлые брёвна, которыми мы их укрепляли, давно сгнили и к десятку способов умереть на равнинах Пашендаля прибавился ещё один – быть похороненным заживо под осыпавшимся окопом.
Слева оборудовал позицию снайпер с шикарными усами, как у кайзера. Он устроился лучше остальных – микроскопическая замаскированная бойница, табуретка, полочка с патронами и его гордость – длинная рейка, на которой уже больше двух десятков засечек. Я видел, как он работает – сидит недвижимо целыми часами под проливным дождём, потом сухой треск выстрела – и снайпер делает перочинным ножом ещё одну отметку.
— С каждым днём машин всё больше, — продолжает пожилой рабочий, призванный из Баварии. Он по уши в грязи, дрожит от холода и сырости, а на его каске длинная царапина-борозда – след от осколка. – Когда война только начиналась, даже автомобилей не было достаточно. А сейчас вон сколько… Цепелины, вон. Аэропланы, тоже. Я их не видел никогда раньше, только на картинках, а сейчас так и летают. Счёт на сотни уже пошёл. Скоро учёные сделают машину, которая заменит бойца и нас распустят по домам. Чтобы, значить, работали на заводах, которые их производят. Точно тебе говорю.
— Дождёшься тут, ага, — недовольно бурчит Клаус и продолжает наигрывать что-то на губной гармошке. Он расстроен из-за того, что не получилось отведать офицерской курочки.
— А я говорю, что будет! – настаивает рабочий. — Прогресс не остановить. Раньше не было танков – теперь есть. Почему бы не сделать солдата?.. Я всё уже продумал! Это возможно. Будут такие столбики с кнопками. Солдат к ним будут подсоединять электрическими проводами. Офицер нажмёт на кнопку, стартер заведёт двигатели и они пойдут вперёд! И стрелять будут. Все действия будут зависеть от механики – надо только правильно всё устроить. Если я до этого додумался, то наши учёные и подавно. Говорю вам – скоро пехоту точно распустят.
— Поскорей бы… — говорю я. – Надоело гнить в этих окопах.
— Вот я и говорю. Зачем нас тут держа…
Неведомая сила – судьба, фатум, рок.
Я не успеваю даже понять, что происходит – тело делает всё самостоятельно.
Ладони утопают в вязкой грязи, вода попадает в нос, уши и рот, на языке отвратительный, ни с чем несравнимый привкус смерти. Она отдаёт гнилью и тиной. По спине пробегает волна горячего воздуха.
— …егом! – слышу я крик фельдфебеля, когда поднимаю голову со дна окопа. – Обстрел! В штольни!
Обернувшись, я вижу разбегающиеся серые фигуры в грязных шинелях. Но кто-то остался на месте – Клаус привалился к скользким брёвнам, губная гармошка как золотая рыбка просвечивает сквозь мутную жёлтую воду. Крови не видно, но его глаза открыты и не мигают даже когда в них попадают крупные дождевые капли.
Рабочий тоже остался – пробегая мимо него к ближайшей штольне я успел увидеть, что из каски бедняги торчит зазубренный осколок размером с ладонь. Прямо в том месте, куда угодил предыдущий, не ставший смертельным. Баварец не успел ничего почувствовать и мёртвое лицо, ещё не успевшее пожелтеть и застыть, выглядит, словно фотография, где его засняли на полуслове.
Уже позже, сидя по грудь в холодной воде, окружённый несчастными новобранцами, готовыми потерять сознание от бушующего снаружи сотрясающего землю огненного шквала, я молил всех богов, чтобы тот рабочий оказался прав. Да, он был чудаковат после лёгкой контузии и порой нёс полную околесицу, но сейчас мне очень хотелось верить, что я доживу до тех пор, когда время машин всё-таки наступит, а солдат заменят механизмы.
И тогда нас отпустят по домам.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

w

Connecting to %s